Мое поступление в училище прибавило мне новых хлопот. Мама очень беспокоилась (весьма избирательно, правда, если разобраться) о соблюдении мной режима. Особенно режима питания. Поэтому, в обязательном порядке, я должна была брать с собой еду, как до этого брала ее в школу, но здесь в ход пошли уже кастрюльки. Так как мне совсем не улыбалось тащить с собой в Подмосковье, где находилось училище, пакет с кастрюльками, пакет с бронежилетом, пакет с нотами и виолончель, то я договорилась с отцом, что буду оставлять бронежилет и кастрюльки у него в квартире. К тому же мне очень хотелось сократить время моего пребывания дома, и я составила для мамы подкорректированный вариант расписания занятий, позволявший мне приезжать домой около десяти часов вечера, выработав совершенно измотавший меня к концу первого курса распорядок: в 5 или 6 утра подъем, сборы, в том числе приготовление еды (и только бы мама не вставала), в 7:30 динь-дон к отцу, а потом – в училище.
Моя «концертная деятельность» на улице резко сократилась, но не закончилась. Я ездила играть сама, потихоньку от мамы, и, давая ей деньги, говорила, что это в училище сделали дополнительную выплату. Подобная задумка призвана была избавить меня от маминой компании в процессе «работы» (как мы это называли), но потерпела фиаско. Маме не понравилось, что я отлыниваю от «трудовой деятельности» в ее присутствии. И со словами «эти деньги дало тебе государство, а сейчас мы поедем, и ты заработаешь их сама» мы ехали и «зарабатывали», а моя нервная система снова проходила проверку на прочность.
В самый последний день весны 1999-го я обнаружила у себя «слоновые» отеки голеней и стоп, бросавшиеся в глаза очень конкретно. Мама их, конечно, тоже заметила, совсем не похвалив меня за «невнимательность» по отношению к «обфунявшему» меня нечто. Спустя несколько дней, уединившись в лесу (прогулки куда мне и до этого не особенно нравились, так как всегда сулили различные «оздоровительные» процедуры), мама провела со мной поистине забойный «лечебный» сеанс, попросту колотя мне до одури ноги. Орала я от адовой боли как резаная. Спустя несколько часов, когда мы наконец-то пошли домой, она стала доверительно рассказывать мне о различных усовершенствованиях в «лечении», которые она думает попробовать для излечения меня от отеков и, конечно, о регулярном повторении только что проведенного «лечебного» сеанса на летних каникулах. Меня обуял ужас, и при первой же возможности я обратилась за помощью в поликлинику. После разных анализов мне выписали направление в больницу. Я попросила отца сказать маме, что ложусь в больницу, но не говорить адрес. И только после недельного пребывания в больнице мама с сестрой приехали для посещения. Пробыв в больнице чуть более трех недель и отдохнув, несмотря на ежедневные посещения, я подумала перебраться жить к отцу. Озвученное предложение повлекло за собой длинный ночной разговор с участием меня, мамы, сестры и отца. В результате под утро, сестра, мама и я вернулись домой, и все потекло по-старому, за исключением веры в мой вариант расписания занятий. В начале следующего учебного года мама лично приехала в училище, переписала расписание и четко его отслеживала, регулярно устраивая внезапные приходы к отцу с целью застать меня там или найти оставленный «бронежилет».
В квартире мама соорудила карнизы, накрытые металлическими пластинами или железными листами; делать что-либо, можно было только находясь под их «защитой», так как с потолка «палило» электромагнитное «облучение». При передвижении вне карнизов стали использоваться «таблетки» – крышки от кастрюль или сковородок, которые одевались на голову на манер вьетнамских шляп, с веревочкой под подбородком. Заниматься дома чем бы то ни было стало очень неудобно и проблемно по причине все уменьшавшегося пространства. Даже чтение книг требовало умения молниеносно их прятать при мамином появлении, потому что названия некоторых связывались у нее с «происходившей историей» и дальнейшее чтение таких произведений стоило себе дороже. Кроме того, маме понравилось передвигать мебель, в том числе и с нашей помощью, что еще больше загромоздило пространство и усложнило проход.
Но самый страшный период наступил для меня после окончания училища, когда, не сумев ни поступить в высшее учебное заведение, ни устроиться на работу, я должна была сидеть дома с ней вдвоем и также вдвоем посещать в назначенные дни биржу труда.
Мама и раньше постоянно укрепляла квартиру, изобретая различные «примочки», набиваемые на двери, шкафы и окна (ритуал закрывания и открывания входной двери тоже заметно усложнился), но теперь, так как несмотря на все ее «старания» к нам все равно «проходили», она заподозрила нас с сестрой в «помощи» «проходившим». Резон был в следующем: нам не хватало нежности, поэтому мы впускали ночью этих некто (обозначенных мамой словом «хахали»), дабы они нам эту самую «нежность» дарили и заодно «фуняли» нас и маму. Хохотать в голос над этой сногсшибательной «догадкой» я могу сейчас, тогда мне было совсем не до смеха. Мама не стеснялась в выражениях, описывая, как мы удовлетворяем наш «недостаток нежности», а я не знала, как избавить себя от ее зудящего душу голоса и противного пристального взгляда.
В декабре 2002-го мама взялась за пол, подключив к этому занятию меня и сестру. Нужно было выламывать паркетные пластинки и доски, на которые эти пластинки были приклеены, а из образовавшихся проемов выгребать цементную пыль и строительный шлак, после чего мама занималась там «физикой» – сложной системой для описания непосвященному. В это же время мы начали скупать в магазине гвозди. Завидев нас, продавцы смеялись: «Вы их что – едите?» Гвозди клеились скотчем на стены или легонько (не по шляпку) прибивались на мебель и на всякий разный хлам (в избытке «украшавший» квартиру), стройные ряды гвоздей связывала проволока. Все эти конструкции относились к «физике» и, когда «работали», вызывали «колокольчики», означавшие, что можно вздохнуть спокойно – мама на сегодня закончила. Окна тоже оказались задействованными в «физических испытаниях» (помимо того, что были обвешаны замками и разными «примочками»), между стекол мама вставила железные пластины, благодаря которым в комнатах воцарился полумрак.
В этот же период началось форменное вредительство электропроводки, как в нашей квартире, так и в электрощитках по всему дому (мама и меня брала с собой, чтобы я «набиралась опыта»), что неоднократно приводило к полному вырубанию света, иногда достаточно длительному (более месяца), так что мы даже ездили кипятить воду в магазин, пока нас оттуда не выперли. Ситуация познакомила нас с электриками «аварийки», приезжавшими на наш этаж подозрительно часто: едва наладив поступление электричества к нам и соседям, надо было приезжать снова, потому что поступление электричества уже успело разладиться. Вредительские действия не остались тайной для соседей, естественно настроив их против нас. Не остались они тайной и для ДЕЗа, управы, участкового. К нам стали приходить в гости различные комбинированные комиссии.
Между тем, на бирже труда мне предложили пройти курсы профпереподготовки. Мама одобрила их прохождение, и я с легким сердцем начала осваивать компьютер, машинопись и основы делопроизводства. Однако, надо было срочно что-то решать с «бронежилетом» или «доспехами» (как мы их называли). Понятное дело, что подобный «дресс-код» едва ли уместен в жизни офисного планктона, а таскаться с пакетами совсем не выход. И вот как-то в субботу, в очередной раз дойдя до приступа «белого каления» я сказала маме, что напишу заявление в психиатрическую больницу. Сдавать маму туда у меня желания не было, но показать ей психиатра, в качестве «звоночка», к которому стоит прислушаться, дабы она оставила меня в покое с ношением «доспехов», я считала более чем справедливым. Психиатр пообщался со мной, побывал у нас дома, где пообщался с мамой, озвучив мне через какое-то время примерно следующее заключение: «вылечить – не вылечим, но если вы хотите поместить ее в больницу – пишите согласие». Брать на себя такую ответственность в мои планы не входило, благо теперь я приобрела право забыть о ношении «бронежилета».
Еще через год, когда пол был превращен в нечто маловообразимое, утратив почти полностью свою функциональность, мама взялась за стены. Пока я была на работе, а сестра в школе, в квартире полным ходом шел процесс обрушения. Завеса цементной пыли стала явлением «привычным». Двери во все комнаты при «вечернем обходе» мама запирала снаружи сама, поэтому утром, чтобы выйти из комнаты, надо было достаточно долго стучать в них, чтобы мама проснулась и начала «обход утренний». Входная дверь, как и другие, полностью не открывалась, оставляя для прохода лишь узенькую щелку, грозившую тут же захлопнуться. Окна перестали открываться, так как гвозди в оконных рамах этому всецело препятствовали.
